09:46 

ВИКТОР ШЕНДЕРОВИЧ "ВЕЧНОЕ ДВИЖЕНИЕ"

Гидрар Гирум
Теперь у вас есть я...

Вечное движение (этюд)

ВЕЧНОЕ ДВИЖЕНИЕ

Этюд


- "Оф...фен...ба...хер!" - прочёл Карабукин и грохнул крышкой пианино.

- Нежнее, - попросил клиент.

- А мы - нежно... От винта! - Движением плеча Карабукин оттёр хозяина инструмента, впрягся в ремень и скомандовал:

- Взяли!

Лысый Толик на той стороне "Оффенбахера" подсел и крякнул, принимая вес. Обратно он вынырнул только на площадке у лифта. Лицо у Толика было задумчивое.

- Тяжело? - сочувственно поинтересовался клиент.

- Советские легче, - уклончиво ответил Толик.

- В два раза! - уточнил Карабукин. Он часто дышал, облокотившись на "Оффенбахер".

Они стояли на чёрт знает каком этаже, а грузовой лифт - на третьем. Уже два месяца.

- Взяли, - сказал Карабукин.

Через пару пролётов Карабукин молча лёг лицом на "Оффенбахер" и лежал так, о чем-то думая, минут десять. Лысый Толик выпростался из лямки, сполз вниз по стене и протянул ноги в проход. Он посидел, обтёр рукавом поверхность головы и, обратившись в пространство, предложил покурить. Клиент торопливо распахнул пачку. Толик взял одну сигарету, потом подумал и взял ещё три.

Карабукин курить не стал.

- Здоровье бережёте? - льстиво улыбнулся клиент и сам покраснел от своей бестактности.

- Здоровья у нас навалом, - ответил цельнолитой Карабукин, разглядывая клиента, похожего на подержанную мягкую игрушку. - Можем одолжить.

Тот испугался:

- Не надо, что вы!

Помолчали, Карабукин продолжал рассматривать клиента, отчего тот ещё уменьшился в размерах.

- Сам играешь? - кивнув на инструмент, спросил он.

- Сам, - ответил клиент. - И дочку учу.

Наступила тишина, прерываемая свистящим дыханием Толика.

- На скрипке надо учить, - посоветовал Карабукин. - На баяне - максимум.

- Извините меня, - сказал клиент.

За полчаса грузчики спустили "Оффенбахер" ещё на несколько пролётов. Они кряхтели, хрипели и обменивались короткими сигналами типа "на меня", "стой", "ты держишь?" и "назад, блядь, ногу прищемил". Хозяин инструмента, как мог, мешался под ногами.

Потом Толик объяснил, что либо сейчас умрёт, либо сейчас будет обед. Грузчики пили кефир, вдумчиво заедая его белой булкой. Глаза у них были отрешённые. Клиент, стараясь не раздражать, пережидал у "Оффенбахера".

- Толян, - спросил наконец Карабукин. - Вот тебе сейчас чего хочется?

- Бабу, - сказал Толян.

- Хер тебе на рыло, - доброжелательно сообщил Карабукин. - А тебе?

- Мне? - Не ожидавший вопроса, клиент слабо махнул рукой, подчёркивая ничтожность своих притязаний. - Мне бы - переехать поскорее... Я не в том смысле, что вы медленно! - торопливо добавил он.

- А в каком? - спросил Карабукин.

- В смысле: много работы.

- Это вот?.. - Карабукин пошевелил в воздухе растопыренной пятернёй.

- Да, - стыдясь себя, сказал клиент.

- А бабы, значит, тебе не надо? - уточнил Карабукин.

- Ну почему? - Клиент покраснел - Этот аспект... - И замолк, сконфуженный.

Они помолчали.

- А вам, - спросил клиент из вежливости, - чего хочется?

- Мне ?

- Да.

- Мне, - сказал Карабукин, - хочется сбросить твою бандуру вниз.

- Зачем? - поразился клиент.

- Послушать, как гробанётся, - ответил Карабукин. Клиент пошёл пятнами. - Ладно, ни бэ! - успокоил Карабукин. - Я пошутил.

Толик заржал сквозь булку.

- Что вы нашли смешного? - со страдальческой гордостью спросил клиент.

- А вот это... - охотно ответил Толик и двумя руками изобразил падение "Оффенбахера" в лестничный пролёт. И опять от души захохотал.

- Это не смешно, - сказал клиент.

- Ладно, - сказал незлобивый Толик, - давай лучше изобрази чего-нибудь. Чем зря стоять.

Клиент, в раннем детстве раз и навсегда ударенный своей виной перед всеми, кто не выучился играть на музыкальных инструментах, вздохнул и открыл крышку. "Оффербахер" ощерился на лестничную клетку жёлтыми от старости зубами.

Размяв руки, очкарик быстро пробежал правой хроматическую гамму.

- Во! - сказал восхищённый Толик. - Цирк!

Клиент опустился полноватым задом на подоконник, нащупал ногой педаль и осторожно погрузился в первый аккорд. Глаза его тут же затянуло поволокой, пальцы забродили вдоль клавиатуры.

- Ну-ка, стой, - приказал Карабукин.

- А? - Клиент открыл глаза.

- Это - что такое?

- Дебюсси, - доложил клиент.

- Ты это брось, - неприязненно сказал Карабукин.

- То есть? - не понял клиент.

Карабукин задумчиво пожевал губами.

- Ты вот что... "Лунную сонату" - можешь?

Очкарик честно кивнул.

- Вот и давай, - сказал Карабукин, - без этих ваших...

- Что значит "ваших"? - насторожился клиент.

- "Лунную сонату", - отрезал Карабукин, для ясности пошевелив в воздухе растопыренными пальцами. - Добром прошу.

- Хорошо, - вздохнул пианист. - Вам - первую часть?

- Да уж не вторую, - язвительно ответил Карабукин.

На звуки "Лунной" откуда-то вышла старуха, похожая на некормленное привидение. Она прошаркала к "Оффенбахеру", положила на крышку сморщенное, средних размеров яблоко, бережно перекрестила игравшего, поклонилась в пояс грузчикам и ушла восвояси.

- Вот! - нравоучительно сказал Толику Карабукин, когда соната иссякла. - Бетховен! Глухой, между прочим, был на всю голову! А у тебя, мудилы, уши, как у слона, а что толку?

- Сам ты слон, - ничуть не обидевшись, ответил Толик и, стуча несчастным "Оффенбахером" по перилам, они поволокли его дальше. Клиент морщился от каждого удара, прижимая заработанное яблоко к пухлой груди.

- Бетховен... - сипел Толик, размазанный лицом по инструменту. - Бетховен бы умер тут. Глухой... Да он бы ослеп!

На очередной площадке, отвалившись от "Оффенбахера", они рухнули на пол. Из лёгких вырывались нестройные хрипы. Клиент, стоя в отдалении, опасливо заглядывал в глаза трудящимся. Ничего хорошего, как для художественной интеллигенции вообще, так и, в особенности, для пианистов в этих глазах видно не было.

Клиент, напротив, любил простой народ. Любил по глубокому нравственному убеждению, регулярно переходившему в первобытный ужас. В отчаянном расчёте на взаимность он любил всех этих грузчиков, сантехников, шофёров, продавщиц... Гармония труда и искусства грезилась ему всякий раз, когда рабочие и колхозники родной страны при случайных встречах с прекрасным не били его, не презирали за бессмысленную беглость пальцев, а, искренне удивляясь, давали немного денег на жизнь.

- Можно, я вам сыграю? - не зная, чем замолить свою вину, осторожно предложил пианист.

- Потерпеть не можешь? - спросил Карабукин.

- Не, пускай, почему! - согласился Толик. - Концерт, блядь, по заявкам! - рассмеялся он. - Давай, луди!

Музыка взметнулась в пролёт лестничной клетки. Навстречу, по прямой кишке мусоропровода, просвистело вниз что-то большое и гремучее, где-то в недосягаемом далеке достигло земли и, ударившись об неё, со звоном разлетелось на части.

С последним аккордом клиент погрузился в "Оффенбахер" по плечи - и затих.

- Наркоман, что ли? - с уважением спросил Толик. - Чего глаза-то закатил?

- Погоди, - осёк его Карабукин, немного озадаченный услышанным. - Это - что было?

- Шуберт, - ответил клиент.

- Тоже глухой? - поинтересовался Толик.

- Нет, что вы! - испугался клиент.

- Здоровско! - Толик так обрадовался за Шуберта, что даже встал. - А я смотрите что могу.

Он шагнул к "Оффенбахеру", одной рукой, как створку шкафа, отодвинул в сторону клиента, обтёр руки о штаны, отсчитал нужную клавишу и старательно, безошибочно и громко отстучал собачий вальс. Каждая нота вальса живо отражалась на лице хозяина инструмента, но прервать исполнение он не решился.

В последний раз влупив по клавишам, Толик жизнерадостно расхохотался, и на лестничной клетке настала относительная тишина. Только в нутре у "Оффенбахера", растревоженном сильными руками энтузиаста, что-то гудело.

- Толян, - сказал пораженный Карабукин, - что ж ты молчал?

- В армии научили, - скромно признался Толян.

- Школа жизни, - констатировал Карабукин и повернулся к клиенту. - Теперь ты.


...День клонился к закату. Толик лежал у стены, широко разбросав конечности по лестничной клетке неизвестно какого этажа.

За время их мучительного путешествия по подъезду с "Оффенбахером" в полутёмном столбе лестничного пролёта прозвучала значительная часть мирового классического репертуара. Переноска инструмента сопровождалась вдохновенными докладами клиента о жизни и творчестве лучших композиторов прошлого. Сыграно было: семнадцать прелюдий и фуг, дюжина этюдов, уйма пьес и один хорошо темперированный клавир.

В районе одиннадцатого этажа Толик сделал попытку исполнить на "бис" собачий вальс, но был пристыжен товарищем и покраснел, что в последний раз до этого случилось с ним в трёхлетнем возрасте во время диатеза.

Они волокли "Оффенбахер", страдая от жизненной драмы Модеста Мусоргского, и приходили в себя, внимая рапсодии в стиле блюз. Полёт валькирий сменился шествием гномов, а земли всё не было. Лысый, крепкий, как у лося, череп Толика блестел в закатном свете. Чудовищное количество переходило в какое-то неясное качество: казалось - череп меняет форму прямо на глазах.

Напротив Толика, привалившись к косяку и с тревогой прислушиваясь к своей развороченной душе, сидел Карабукин.

- Это - кто? - жадно спрашивал он.

- Рахманинов, - отвечал клиент.

- Сергей Васильевич? - уточнял Карабукин.

Они стаскивали "Оффенбахер" еще на пару пролётов вниз и снова располагались для культурного досуга.

- А можно вас попросить, Николай Игнатьевич, - сказал Карабукин как-то под утро, - исполнить ещё раз вот это... - Суровое лицо его разгладилось, и, просветлев, он намычал мелодию. - Вон там играли... - И показал узловатым пальцем вверх.

- "Грёзы любви"? - догадался клиент.

- Они, - сказал Карабукин, блаженно улыбнулся - и заснул под музыку.

Через минуту в полутёмном пространстве раздался зычный голос проснувшегося Толика.

- Ференц Лист! - сказал Толик. Сильно испугавшись сказанного, он озадаченно потёр лысую голову. Потом лицо его разнесло кривой улыбкой. - Господи, твоя воля... - прошептал он.

Однажды Николай Игнатьевич съездил на лифте домой и привёз оттуда к завтраку термос чая, пакет сушек и бутерброды. Он был счастлив полноценным счастьем миссионера.

Грузчики не спали. Они разговаривали.

- Всё-таки, Анатолий, - говорил Карабукин, - я не могу разделить ваших восторгов относительно Губайдулиной. Увольте. Может быть, я излишне консервативен, но мелодизм, коллега! - как же без мелодизма!

- Алексей Иванович, - отвечал лысый Толик, прикладывая к шкафообразной груди огромные ладони, - мелодизм безнадёжно устарел! Ещё Скрябин писал Танееву...

Тут они заметили подошедшего клиента и внимательно на него посмотрели, что-то вспоминая.

- Простите, что вмешиваюсь, - сказал клиент. - Но давайте попьём чайку - и двинемся.

- Куда? - спросил Карабукин.

- Как "куда"? - бодро ответил клиент. - Вниз!

- Не хочется вас огорчать, Николай Игнатьевич, - сказал Карабукин и, повернувшись, нежно погладил лаковый бок "Оффенбахера", - но вниз мы пойдём без него.

- Как "без него"? - снова переспросил клиент.

- Одни, - ответил Толик.

- Как "одни"?

Грузчики переглянулись.

- Ну, ну, - сказал Карабукин. - Будьте мужчиной.

- Видите ли, - мягко объяснил Толик, - я ведь не подъёмный кран. И Алексей Иванович тоже. Согласитесь: унизительно тяжести на себе таскать, когда повсюду разлита гармония...

- Я вам заплачу... - позорно забормотал клиент, шаря по карманам.

- Эх, Николай Игнатьевич, Николай Игнатьевич, - укоризненно протянул Карабукин, - даже странно слышать от вас такое...

- Что деньги?.. - заметил лысый Толик. - Бессмертия не купишь.

Они по очереди пожали клиенту вялую руку, спросили у него адрес консерватории и ушли.

Клиент сел на ступеньку и минут пять неотрывно смотрел на "Оффенбахер". Он чувствовал себя миссионером, съеденным во имя Христа. Потом он мысленно попробовал "Оффенбахер" приподнять и мысленно умер. Потом воля к жизни победила, клиент вызвал лифт и направился к магазину.

Через пять минут он вернулся с тремя мужиками, которым как раз переноски "Оффенбахера" не хватало, чтобы нахерачиться, наконец, вдрибадан. Мужики впряглись в оставленные грузчиками ремни и с криком понеслись вниз.

Еще через пять минут, сильно постаревшие, они повалились на лестничную площадку и начали дышать, кто чем мог.

- Слышь, хозяин, - придя в себя, заявил наконец один из вольнонаемных, - ну-ка, быстро сбацал чего-нибудь.

- Ага! - поддержал другой. - Пока лежим.

- Ты это... - сказал третий и почесал голову сквозь кепку. - "Лунную сонату" - можешь?

Все трое уставились на работодателя, и он понял, что его звёздный час настал.

- А вот хер вам! - торжественно произнёс хозяин "Оффенбахера". - Тащите так!


URL
Комментарии
2010-05-05 в 21:43 

LWint
это очень здорово. Порадовало, спасибо. :)

2010-05-06 в 11:27 

Гидрар Гирум
Теперь у вас есть я...
"Мы с Шендеровичем" рады, что понравилось.
По большому счёту, кавычки можно было не ставить.
:)

URL
     

Ретро-сетка

главная