13:05 

ВИКТОР ШЕНДНРОВИЧ. МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ

Гидрар Гирум
Теперь у вас есть я...
Виктор ШЕНДЕРОВИЧ
МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ

На коленях

Однажды в нашу музыкальную, имени Игумнова, школу No5 пришел композитор
Кабалевский. Самого этого прихода я не помню, а помню последствия в виде
фотографии: сидит, стало быть, Кабалевский в окружении девочек в белых
парадных фартучках, а на коленях у Кабалевского сижу я.
Эта фотография некоторое время была предметом моей тайной гордости.
Шутка ли - автор всенародно любимой песни "То березка, то рябина..."
Добрый высокий седой дедушка с ребенком на коленях...
Много лет спустя я узнал, что Кабалевский травил Шостаковича,
доносительствовал, чинил расправы в Союзе Композиторов... Потом я услышал
скрипичный концерт Сарасате и ясно различил в нем тему "То березка, то
рябина..."
Нельзя оставлять детей без присмотра. Посадят на колени к кому ни
попадя - вздрагивай потом...

Болельщики

Мы снимали веранду в доме у пары старых латышей - думаю, на двоих им
было полтора века. Сыну их, моему тезке, было под пятьдесят. В доме имелся
телевизор, но смотреть чемпионат мира по футболу 1966 года мы с дедушкой
ходили за тридевять земель, в пожарную часть. Там, под каланчой, я и
переживал за Игоря Численко и Ко.
Я не понимал, почему нельзя попросить хозяев пустить нас на время матча
к ним. Вместе бы и поболели за наших...
Но болеть вместе нам было- не судьба: старики-латыши болели за ФРГ.
Это мне, восьмилетнему, было разъяснено однажды без лишних подробностей - и
поразило довольно сильно. Я спросил у дедушки, почему они болеют за немцев,
но внятного ответа не получил. Я спросил у бабушки - бабушка почему-то
разозлилась.
Это было ужасно и совершенно необъяснимо. Советские люди должны болеть
за СССР! И мы с дедом ходили на каланчу.

Штандер

Играли так: вверх бросался мяч, и все бежали врассыпную. Водящий,
поймав мяч, диким голосом кричал:
- Штандер И все должны были застыть там, где их заставал этот крик.
"Штандер" - "stand hier" - "стой здесь"... Игра-то была немецкая! Но
нас это по незнанию не смущало.
Выбрав ближайшую жертву, водящий имел право сделать в ее сторону три
прыжка - и с этого места пытался попасть мячом. Причем жертва двигаться с
места права не имела, а могла только извиваться. Я был небольших размеров и
очень быстренький, что давало преимущество в тактике.
Исчезла эта игра и канула в Лету вместе с диафильмами про кукурузу -
царицу полей и подстаканниками со спутником, летящим вокруг Земли. Кукурузы
не жаль, подстаканников не жаль - штандера жаль. Хорошая была игра.


Ночь


Мы живем в одной комнате впятером, мое место - за шкафом. Шкаф сзади обклеен
зажелтевшими обоями. Потом поверх них появилось расписание уроков. А до того -
ничто не отвлекало от жизни. Пока засыпаешь, смотришь на обойный рисунок, и через
какое-то время оттуда начинают выглядывать какие-то лица, пейзажи... Из-за шкафа
шуршит радиоприемник ВЭФ. У него зеленый изменчивый глаз, а на передней панели
написаны лесенкой названия заманчивых городов. Перед радиоприемником до полночи
сидит отец и, прижавшись ухом, слушает голос, перекрываемый то шуршанием, то
гудением. В Америке убили президента Кеннеди. Вот бы здорово не лежать, а посидеть
ночью рядом с папой и послушать про убийство. Но если я встану, убьют уже меня...
Непонятно только, почему ночью так плохо слышно? - утром снова ни гула, ни хрипов.
- Вы слушаете "Пионерскую зорьку!" Ненавистный, нечеловечески бодрый голос. Надо
вставать.


Училка
В школе я учился хорошо - думаю, что с испугу: боялся огорчить родителей.
Каждая тройка, даже по самым отвратительным предметам вроде химии, была драмой.
Одну такую драму помню очень хорошо. Дело было на биологии. Биологичка Прасковья
Федоровна вызвала меня к доске отвечать, чем однодольные растения отличаются
от двудольных. Ну, я, хорошист заморенный, ей все сразу и доложил: у этих корни
стержневые, а у этих - мочковатые, у тех то, у этих - то... Когда я закончил
перечисление отличий, Прасковья Федоровна спросила: - А еще? Я сказал: - Все.
- Нет, не все, - сказала Прасковья. - Подумай. Я подумал и сказал: - Все. - Ты забыл
самое главное отличие! - торжественно сообщила учительница. - У однодольных - одна
доля, а у двудольных - две. И поставила мне тройку.

Правильные ответы
Тупизна - вещь, видимо, наследственная. Это обнаружилось много лет спустя, когда
у меня подросла дочка и жена повела ее на тест в спецшколу. Дочке было шесть
лет - училке, проверявшей дочкино развитие, примерно тридцать. И вот она (в порядке
проверки развития) спросила: - Чем волк отличается от собаки? Дочка рассмеялась
простоте вопроса (как-никак ей было целых шесть лет) - и, отсмеявшись,
ответила: - Ну-у, собаку называют другом человека, а волка другом человека назвать
никак нельзя. И снова рассмеялась. - Понятно, - сказала училка. И нарисовала в графе
оценки минус. Моя бдительная жена это увидела и поинтересовалась, почему,
собственно, минус. Тестирующая ответила: - Потому что ответ неправильный. Жена
поинтересовалась правильным ответом - и была с ним ознакомлена. Ответ был написан
на карточке, лежавшей перед училкой: "Собака - домашнее животное, волк - дикое".
Жена спросила: - Вам не кажется, что она именно это и сказала? Тестирующая
сказала: не кажется. Жена взяла за руку нашу шестилетнюю, отставшую в развитии
дочку и повела домой, подальше от этого центра одаренности. Через год в соседнее
пристанище для вундеркиндов привели своего сына наши приятели, и специально
обученная тетя попросила шестилетнего Андрюшу рассказать ей, чем автобус
отличается от троллейбуса. Андрюша ничего скрывать от тети не стал и честно ей
сообщил, что автобус работает на двигателе внутреннего сгорания, а троллейбус - на
силе переменного тока. Оказалось: ничего подобного. Просто троллейбус с рогами,
а автобус - без. И не надо морочить тете голову!

Страшные слова
Первый раз в жизни я услышал слово "жид" классе примерно в четвертом - от
одноклассника Саши Мальцева. В его тоне была брезгливость. Я понял, что во мне
есть какой-то природный изъян, мешающий хорошему отношению ко мне нормальных
русских людей вроде Саши Мальцева, - и одновременно понял, что это совершенно
непоправимо. А мне хотелось, чтобы меня любили все. Для четвертого класса - вполне
простительное чувство. Полная несбыточность этого желания ранит меня до сих пор.
Вздрагивать и холодеть при слове "еврей" я перестал только на четвертом десятке лет.
В детстве, в семейном застолье, на этом слове понижали голос. Впрочем, случалось
словоупотребление очень редко: тема была не то чтобы запретной, а именно что
непристойной. Как упоминание о некоем семейном проклятье, вынесенном из черты
оседлости. Только под самый конец советской власти выяснилось, что "еврей" - это
не ругательство, а просто такая национальность. Было еще одно страшное слово.
Я прочел его в "Литературке". Дело было летом, на Рижском взморье; я уже перешел
в шестой класс и читал все, что попадалось под руку. Но значения одного слова
не понял и спросил, что это такое. Вместо ответа мои тетки, сестры отца, подняли
страшный крик, выясняя, кто не убрал от ребенка газету с этим страшным словом.
Слово было - "секс". Так до сих пор никто и не объяснил, что это такое.
Только "Правда"...
В Рейкьявике идет матч за шахматную корону: Спасский - Фишер! Иногда мы даже
разбираем с отцом партии. Я люблю шахматы, на скучных уроках играю сам с собой
на тетрадном листке в клеточку. Делается это так: в тетради в клетку шариковой ручкой
рисуется доска (половина клеток закрашивается той же ручкой), а карандашом,
тоненько, рисуются фигуры. Ход делается в два приема: фигура стирается ластиком
и рисуется на новом месте. Но я отвлекся, а в Рейкьявике Спасский - Фишер
Какое-то время этот матч - чуть ли не главное событие в прессе: через день
публикуются партии с пространными комментариями... Потом комментарии помаленьку
скукоживаются, потом исчезают тексты партий. А потом однажды я читаю
(петитом в уголке газеты): вчера в Рейкьявике состоялась такая-то партия матча
на первенство мира. На 42-м ходу победили черные. А кто играл черными?
И кого они победили? И что там вообще происходит, в Рейкьявике?..
Так я впервые был озадачен советской прессой. О, это умение сказать и не сказать!
Уже много лет спустя, в андроповские времена, всей стране поставило мозги раком
сообщение ТАСС о южнокорейском лайнере, нарушившем наше воздушное
пространство: "На подаваемые сигналы и предупреждения советских истребителей
не реагировал и продолжал полет в сторону Японского моря". Как это: продолжал
полет в сторону Японского моря? По горизонтали или по вертикали? Стреляли по нему
или нет? Военный был самолет или все-таки пассажирский? Понимай как хочешь.
А еще лучше не понимай. Напрягись вместе со всем советским народом - и не пойми.
Галич
Дорога в стройотряд: плацкартное купе, оккупированное молодежью семидесятых
с гитарами в руках и либерализмом в башках. Человек, наверное, двадцать набилось.
А на нижней полке, свернувшись калачиком, спит бабка - полметра той бабки,
не больше... Ну и бог с ней. Поехали! Взяли чаю, накатили какой-то спиртной ерунды,
расчехлили гитары, и началось вперемежку: Высоцкий да Ким, да какой-то самострок,
да Визбор с Окуджавой... Допелись до Галича. А что нам, молодым-бесстрашным!..
А бабка спит себе - глуховатая, слава богу, да и, мягко говоря, не городская.
Спели "Облака", дошли до "Памятников". Пока допели, поезд как раз притормозил и
остановился. - И будут бить барабаны! Тра-та-та-та
Бабка зашевелилась, приподнялась, мутно поглядела вокруг и сказала: - А-а... Галич...
И снова легла. Тут нам, молодым-бесстрашным, резко похужело. Бабка-то бабка, а
в каком чине? Нехорошая настала тишина, подловатая... В этой тишине поезд, лязгнув
сочленениями, дернулся, и мимо окна проплыло название станции. Станция
называлась - Галич.
"Моралка" и "аморалка"
А моего приятеля Володю Кара-Мурзу в те же годы исключали из комсомола
за "аморальное поведение". "Аморалка" состояла в том, что он пел песни Окуджавы.
Через пару лет комсорг, исключавший Володю, прославился тем, что развелся с женой,
брат которой был арестован по диссидентским делам. В заявлении о разводе этот
прекрасный человек прямо написал, что не хочет жить с родственницей врага народа.
Это у них, стало быть, "моралка". Сейчас он полковник ГРУ. Но это так, к слову.
Вставай, проклятьем заклейменный...
В конце спектакля "Большевики" по случаю того, что Ленин еще не умер, Совнарком
в полном составе вставал и пел "Интернационал". Вставал и зал. А куда было деваться?
Впрочем, я, молодой дурак, вставал, помню, совершенно искренне. А отец моего друга
Володи Кара-Мурзы не встал. Спустя несколько минут уже на площади Маяковского
к нему подошли двое и поинтересовались: а чего это он не встал? Кара-Мурза
объяснил - и его арестовали. Вот такая волшебная сила искусства...

Где мак?
В станционном буфете у столика стояла женщина и разглядывала кусочек, оставшийся
от съеденной булочки. - Где же мак-то? - наконец она спросила. - Чево? - не поняла
буфетчица. - Я говорю: где же мак-то? Я уж почти всю булочку съела, а мака так и
нету... - Не знаю, - отрезала буфетчица. - У меня все булочки с маком! - Так вот
мака-то нету. Я-то ем, ем, все думаю: мак-то будет когда? - А ты посмотри, может, он
в конце там, - обнадежил кто-то из сочувствующих. - Да чего ж смотреть, уж ничего
не осталось! - в сердцах крикнула женщина. - Нету мака-то! Этот диалог дословно
записал отец, при сем присутствовавший. Год на дворе стоял семьдесят девятый.
Что мака не будет, было уже, в общем, понятно.
Кориолан
В театры я проходил по студенческому билету, но шел, разумеется, не на галерку,
а, дождавшись темноты, пробирался в партер, где всегда были свободные места
из невыкупленной "брони". Таким образом оказался я и в партере театра Моссовета,
где армянский театр играл шекспировского "Кориолана" - на армянском языке,
с русским переводом. Я прополз по темному проходу, нащупал высмотренное заранее
свободное кресло, сел и стал шарить руками в поисках наушников.
- Держите, - с акцентом сказал голос рядом. - А вы? - шепнул я. - Мне не надо, - ответил
голос. И я надел наушники. Хорен Абрамян был замечательным Кориоланом - огромным,
страстным... В антракте зажегся свет, и вдруг весь партер, по преимуществу,
разумеется, состоявший из московских армян, повернулся в мою сторону и стал
кланяться, улыбаться, воздевать руки и слать приветы. Секунд пять я пытался вспомнить,
чем бы мог заслужить такую любовь московской армянской общины, прежде чем
догадался, что все эти знаки внимания адресованы не мне, а человеку рядом
со мной - тому самому, который отдал мне наушники. Я обернулся. Это был маршал
Баграмян.
Как я был палестинским беженцем
Это со мною случилось году эдак в семьдесят седьмом. Режиссер Колосов снимал
телефильм про то, как его жена, народная артистка Касаткина, будучи советским
корреспондентом, гибнет в Бейруте от руки израильской военщины. Бейрут нашли в
Троицком переулке - там были такие развалины, что никаких бомбежек не надо.
Подожгли несколько дымовых шашек - вот тебе и Бейрут. Палестинских беженцев
подешевле набрали в Институте культуры, и в ясный весенний день я за три рубля
несколько раз сбегал туда-сюда из дымящихся развалин на тротуар, а народная
артистка Касаткина как раз в это время несколько раз умерла насильственной смертью
от руки израильской военщины. Израильской военщиной были несколько здоровенных
грузин, найденных ассистентами Колосова там же, в Левобережном очаге
культпросветработы... И в целом тоже - очень правдивое получилось кино.
Хьюм и Джессика
...А еще до приезда Демичева в "Табакерку", и тоже на "Маугли", к нам в подвал
пришли Джессика Тенди и Хьюм Кронин - знаменитая бродвейская пара. Ромео
и Джульетту они играли чуть ли не до войны. А на гастроли в СССР артисты приехали
в 1980-м - и это одно уже выдавало некоторую их оторванность от политических реалий.
Пожилым бродвейцам наш спектакль очень понравился. Маленькая Джессика,
прослезившись, говорила, что хочет быть молодой и играть вместе с нами; Хьюм,
высокий жилистый старикан, оказался человеком несколько более практичным. Он
сказал, что все это покупает. При этих словах г- н Кронин обвел пальцем пространство
нашей студии - вместе со всеми студийцами, педагогами и лично Олегом Табаковым.
Далее г- н Кронин конкретизировал свое предложение: переезд в Америку, гастроли
на Бродвее, тур по Европе... А на дворе, напоминаю, восьмидесятый год: Афганистан,
бойкот Московской Олимпиады, и наши ВВС уже готовятся сбивать пассажирские
авиалайнеры. Олег Табаков, человек, значительно менее оторванный от этих реалий,
мягко заметил бродвейскому мечтателю, что предвидит некоторые сложности с выездом
такого количества советских студентов на ПМЖ в Соединенные Штаты Америки...
На что Хьюм ответил: - Никаких сложностей. С Госдепартаментом я договорюсь
Как было объяснить этому марсианину, что такое "выездная комиссия"? Олег Табаков,
как мог, познакомил коллегу с обстановкой на шарике. Опечаленный политинформацией,
американец спросил, не может ли он сделать нам какой-нибудь подарок. Табаков
честно ответил, что может. Через несколько месяцев Олега Павловича пригласили
в американское посольство и вручили роскошный звукооператорский пульт.
Этот царский подарок служил студии многие годы. Спустя почти двадцать лет
Джессика получила "Оскара" за главную женскую роль в фильме "Шофер мисс Дейзи".
Ей было уже за восемьдесят... Весть о ее смерти и смерти Хьюма (он умер совсем
недавно, глубоким стариком) неожиданно сильно опечалила меня. Хорошим людям
жизнь к лицу...
Джинсы - быть!
Вместо года на Бродвее советская власть разрешила нам две недели гастролей
в Венгрии. И вот в последних числах мая 1980-го года я шагал по Будапешту - свободный,
как перышко в небе. Мне нравился Будапешт, но еще больше нравилось ощущение
абсолютной свободы. Я брел, куда глаза глядят, и набрел на лавочку, в витрине которой
штабелями лежали джинсы. Настоящие! Не подольский "самострок", сваренный в
кастрюле, а натуральные "левайсы" Ровесники поймут мои чувства без слов, а молодежи
все равно не объяснить. Я судорожно захлопал себя по карманам - и понял, что все мои
хилые форинты остались в гостинице. Сердце оборвалось, но интеллект работал,
как часы. Я подошел к ближайшему углу, записал название улицы, вернулся к лавочке,
записал номер дома, идентифицировал место на карте - и рванул в гостиницу.
Уже с форинтами в кармане, выбегая из отеля, я столкнулся с Катариной, нашей
переводчицей и гидом. - О, ВиктОр! - обрадовалась она. - Как хорошо, что вы тут!
Мы идем в музеум: Эль Греко, Гойя... Какой Эль Греко - левайсы штабелями! Я, как мог,
объяснил Катарине экстремальность ситуации, но не убедил. - Джинсы - завтра, - сказала
она. И тут я Катарину напугал: - Завтра может не быть. - Почему не быть? - В глазах
мадьярки мелькнула тревога: может быть, я знаю что- то о планах Варшавского
Договора? Почему бы завтра в Будапеште джинсам - не быть? Но я не был похож на
человека из Генштаба, и Катарина успокоилась. - Быть! - сказала она. - Завтра
джинсы - быть! А сейчас - музеум... Репутация культурного юноши была мне дорога, и я
сдался. И пошел я в музеум, и ходил вдоль этого Эль Греко, а на сердце скребли кошки,
и все думал: ох, пролечу. Не достанется. Расхватают. Закроют... Но Катарина была
права - джинсы "быть" в Венгрии и назавтра. На каждом углу и сколько хочешь. Я носил
их лет пятнадцать.
Желание быть испанцем
Шел восемьдесят четвертый год. Я торчал, как вкопанный, перед зданием ТАСС
на Тверском бульваре. В просторных окнах-витринах светилась официальная
фотохроника. На центральной фотографии - на Соборной площади в Кремле, строго
анфас, рядышком - стояли король Испании Хуан Карлос и товарищ Черненко. Об руку
с королем Испании Хуаном Карлосом стояла королева София; возле товарища Черненко
имелась супруга. Руки супруги товарища Черненко цепко держали сумочку типа
ридикюль. Но бог с нею, с сумочкой - лица! Два - и два других рядом. Меня охватил
антропологический ужас. Я не был диссидентом, я был вольнодумец в рамках, но этот
контраст поразил меня в самое сердце. Я вдруг ощутил страшный стыд за то, что меня,
мою страну представляют в мире и вселенной - эти, а не те. В одну секунду я стал
антисоветчиком - по эстетическим соображениям.
Мало выпил
В том же, восемьдесят четвертом, я сдуру увязался за своими приятелями на Кавказ.
Горная романтика... Фишт... Пшеха-су... Как я вернулся оттуда живой, до сих пор
понять не могу. Зачем-то перешли пешком перевал Кутх, - а я даже спортом никогда
не занимался. Один идиотский энтузиазм... Кутх случился у нас субботу, а ранним утром
в воскресенье мы вывалились на трассу Джава - Цхинвали и сели поперек дороги,
потому что шагу больше ступить не могли. Вскоре на горизонте запылил этот
грузовик - торговый люд ехал на рынок. Не взяв ни рубля, нас вместе с рюкзаками
втянули под брезент. Войны еще не было, сухого закона тоже; у ближайшего сельпо
мужчины выскочили из грузовика и вернулись, держа в пальцах грозди пузырей
с огненной водой. А я был совершенно непьющий, о чем немедленно предупредил
ближайшего грузина. - Не пей, просто подержи, - разрешил он, передавая мне полный
до краев стакан. И встав в полный рост в несущемся на Цхинвали грузовике,
сказал: - За русско-грузинскую дружбу И я, не будучи ни русским, ни грузином, все это
зачем-то выпил. Чья- то заботливая рука тут же всунула мне в растопыренную ладонь
лаваш, кусок мяса и соленый огурец. Когда ко мне вернулось сознание, стакан в другой
руке опять полон. - Я больше пить не буду! - запротестовал я. Грузин пожал
плечами - дело хозяйское - и сказал: - За наших матерей! В Цхинвали меня сгружали
вручную - как разновидность рюкзака. Но сегодня, после всего, что случилось
в тех благословенных краях за двадцать лет, я думаю: может быть, я мало выпил
тогда за русско-грузинскую дружбу?
Свадьба бабушки и дедушки
...состоялась, пока я был в армии. Вот как это было. Дед, старый троцкист, лежал
в больнице для старых большевиков (старым большевиком была бабушка).
При переоформлении каких-то больничных бумаг у бабушки и попросили свидетельство
о браке, и тут выяснилось, что дедушка - никакой бабушке не муж, а просто сожитель.
В двадцать пятом году они забыли поставить в известность о своей личной жизни
государство, отмирание которого все равно ожидалось по причине победы коммунизма.
Но коммунизма не случилось, а в 1981-м лечить постороннего старика в бабушкиной
партийной больнице отказались наотрез. Делать нечего: мой отец написал за родителей
заявления и понес их в ЗАГС. Отец думал вернуться со свидетельством о браке.
Фигушки В ЗАГСе бабушке с дедушкой дали два месяца на проверку чувств.
За пятьдесят шесть лет совместной жизни бабушка с дедушкой успели проверить
довольно разнообразные чувства, но делать нечего - проверили еще. Потом - как
вступающим в брак в первый раз - им выдали талоны на дефицитные продукты и скидки
на кольца. Отец взял такси и привез стариков на место брачевания. Сотрудница ЗАГСа
пожелала им долгих совместных лет жизни. За свадебным столом сидели трое детей
предпенсионного возраста.
Эстрада ждет
Году эдак в восемьдесят четвертом случилось одно из первых моих выступлений: на
окраине Москвы, в парке имени Дзержинского. Дзержинского там как раз не хватало.
Придя за кулисы, я обнаружил пьяного в зюзю конферансье - москонцертовского
детинушку в розовой рубахе. Детинушка явно нуждался в расстреле. - Старик, - сказал
он, когда я втолковал ему, что в числе прочих приглашен выступать. - Как тебя
объявить? Видя состояние товарища по эстраде, я печатными буквами написал
в тетрадке свое имя и фамилию, выдрал лист и отдал его в нетрезвые руки.
Конферансье прочел и сказал: - Это мало. - Нет-нет, - торопливо заметил я. - Совсем
не мало. Больше ничего не надо! - Старик! - ответил детинушка и, приобняв меня, обдал
запахом, свойственным этой местности, особенно с утра по выходным. - Ты не волнуйся,
я тебя объявлю. Это моя работа - подать артиста публике... И он меня подал.
- Выступает! - торжественно крикнул детинушка, как будто за кулисами ждал выхода как
минимум Кобзон. - Лауреат премии журнала "Крокодил", лауреат "Клуба 12 стульев"
"Литературной газеты", лауреат... Минуты за полторы он напророчил мне все звания,
которые предстояло получить в ближайшее десятилетие - и закончил: - Виталий
Шендрякевич!

Без разнарядки
В восемьдесят шестом черт дернул меня подать документы в аспирантуру ГИТИС.
Сдавши на пятерки специальность и что- то еще, я доковылял до экзамена по истории
партии. (Другой истории, как и другой партии, у нас не было.) Взявши билет, я
расслабился, потому что сразу понял, что сдам на пять. Первым вопросом была
дискуссия по нацвопросу на каком-то раннем съезде (сейчас уже, слава богу, не помню,
на каком), а вторым - доклад Андропова к 60-летию образования СССР. Я все это, как
назло, знал и, быстренько набросав конспект ответа, принялся слушать, как
допрашивают абитуру, идущую по разнарядке из братских республик.
У экзаменационного стола мучалась девушка Лена. Работники приемной комиссии
тщетно допытывали ее о самых простых вещах. Зоя Космодемьянская рассказала
немцам больше, чем Лена в тот вечер - экзаменаторам. Проблема экзаменаторов
состояла в том, что повесить Лену они не могли: это был ценный республиканский
кадр, который надо было принять в аспирантуру. - Ну, хорошо, Лена, - сказали ей
наконец, - вы только не волнуйтесь. Назовите нам коммунистов, героев гражданской
войны! - Чапаев, - сказала Лена, выполнив ровно половину условия.
- Так, - комиссия тяжко вздохнула. - А еще? - Фурманов, - сказала Лена, выполнив
вторую половину условия. Требовать от нее большего было совершенно бесполезно.
Комиссионные головы переглянулись промеж собой, как опечаленный Змей
Горыныч. - Лена, - сказала одна голова. - Вот вы откуда приехали? Из какого города?
- Фрунзе, - сказала Лена. Змей Горыныч светло заулыбался и закивал всеми головами,
давая понять девушке, что в поиске коммуниста- героя она на верном пути.
- Фрунзе! - не веря своему счастью, сказала Лена. - Ну, вот видите, - сказала
комиссия. - Вы же все знаете, только волнуетесь... Получив "четыре", посланница
советской Киргизии освободила место у стола, и я пошел за своей пятеркой с плюсом.
Мне не терпелось отблагодарить экзаменаторов за их терпение своей эрудицией.
Первым делом я подробно изложил ленинскую позицию по национальному вопросу.
Упомянул про сталинскую. Отдельно остановился на дискуссии по позиции группы
Рыкова- Пятакова. Экзаменаторы слушали все это, мрачнея от минуты к минуте.
К концу ответа у меня появилось тревожное ощущение, что я рассказал им что- то
лишнее. - Все? - сухо поинтересовалась дама, чьей фамилии я, к ее счастью,
не запомнил. Я кивнул. - Переходите ко второму вопросу. Я опять кивнул и начал
цитировать доклад Юрия Владимировича Андропова, крупными кусками застрявший
в моей несчастной крупноячеистой памяти. Вывалив все это наружу, я посчитал вопрос
закрытым. И совершенно напрасно. - Когда был сделан доклад? - поинтересовалась
дама. Я прибавил к двадцати двум шестьдесят и ответил: - В восемьдесят втором году.
В декабре. - Какого числа? - уточнила дама. - Образован Союз? Двадцать второго.
- Я спрашивала про доклад. - Не знаю, - я мог предположить, что доклад случился тоже
двадцать второго декабря, но не хотел гадать. Мне казалось, что это не
принципиально. - В декабре, - сказал я. - Числа не знаете, - зафиксировала дама и
скорбно переглянулась с другими головами. И вдруг, в долю секунды, я понял, что
не поступлю в аспирантуру. И, забегая вперед, скажу, что угадал. В течение следующих
двадцати минут я не смог ответить на простейшие вопросы. Самым простым из них была
просьба назвать точную дату подписания Парижского договора о прекращении войны
во Вьетнаме. Впрочем, если бы я вспомнил дату, меня бы попросили перечислить
погибших вьетнамцев поименно. Шансов не было. Как некогда говорил нам, студийцам,
Костя Райкин: "Что такое страшный сон артиста? Это когда тебя не надо, а ты есть".
Я понял, что меня - не надо, взял свои два балла и пошел прочь.

URL
Комментарии
2011-09-03 в 14:14 

lisicium
Читайте между строк, это полезно: глаза не так устают
Васильки в живописи...
kyklodel.livejournal.com/368092.html

     

Ретро-сетка

главная